Материалы краеведа В. Д. Ганькина

Для слабовидящих

 
 
 
Мы в соцсетях           
 
 

Библиотечные страницы

Памяти Петра Михайловича Гребнева посвящается…

За свою не короткую жизнь мне посчастливилось встречаться со многими интересными людьми. Как сына фронтовика, меня тянуло к участникам той страшной войны. Упомянутый Петр Михайлович был хороший собеседник, благодаря ему я написал былей. Вот одна из них.

Шел 1943 год. Лето. На станции Афанасьевский (названа по селу, а село до постройки местного храма Афанасия и Кирилла патриархов Александрийских, 1856 года, Бисертская крепость, такие упоминания сохранились до первой советской переписи 1926-го года). Тогда оборотные пункты паровозов были короче, в то время таковыми были станции Ключевая и Агарзя – в последнем сохранилась водонапорная башня. На всякий случай на каждой станции были штабеля дров, так как паровозы в то время отапливались древесиной.

Шла война. На местах рабочей силы было оставшееся маломощное население – старики, солдатки, а больше осиротевшие вдовушки… и подрастающие подростки и юноши. Вот одна из бригад занималась работой близ станции, на восточной стороне. Наступило время обеда. По тропинке гуськом направились в сторону станции. Вдруг раздались поблизости два выстрела. Всполошились все – что это такое? Подошли – лежат двое, раздетые в кальсонах, рядом форма морская, аккуратно сложена поблизости. Тут же полковник НКВД и двое в такой же форме. Уже выкопаны могилы, похоже, сами себе вырыли. Тот грозный полковник приказывает: „Нечего глазеть, проходите, вас это не касается!” А на станции стоит нечетный воинский эшелон, набитый матроснёй Тихоокеанского флота. Суетится тут дежурный по станции, Родион Мешков. Говорит: „Сколько раз даю отправление, а этот полковник с органов: „Успеется, не отправимся, пока не разберемся.”

„Железнодорожники открыли нам „Зеленую улицу”. На узловых станциях стояли не более 5-7 минут. Отцепят один паровоз, прицепят другой, заправленный водой и дровами, и снова вперед.” Все 36 эшелонов дивизии пересекли страну с востока на запад со скоростью курьерских поездов. Последний состав вышел из-под Владивостока 17 октября, а 28 октября наши части выгрузились в Подмосковье – в городе Истра и на ближайших к нему станциях” – генерал армии А. Л. Белобородов.

Дело в том, что с 16 по 20 октября столица оказалась в критическом положении. Враг был в 30-40 км от Москвы, её пригороды в бинокль рассматривались. Они хотели устроить парад на священной Красной площади. Началась паника. Для этого были все основания: 8 октября вышло постановление (секретное) о проведении спецмероприятий, по которому были заминированы предприятия и объекты Москвы и Московской области, а 15 октября „Об эвакуации столицы СССР города Москвы” по которому: столицей временно стал город Куйбышев (сейчас Самара), куда спешно выехал верховный Совет и правительство. Было сказано: „Товарищ Стали н эвакуируется завтра или позже, смотря по обстановке. В случае появления войск противника взорвать предприятия, склады и учреждения, а также электрооборудование метро, водопровод и канализацию.” По Москве пошел слух, что город отдают немцам. Генштаб в Арзамас, а диктор Всесоюзного радио Левитан вещал из Свердловска, после Куйбышева.

В те критические дни Западным фронтом И. С. Конев, а резервным – Будённый, куда входили несколько потрёпанных армий, в том числе войска Конева. Командование Резервным фронтом 13 октября занял Жуков. Он вспоминает: „В Малоярославце пустынно, ни одной души. Будённого нашел в здании райисполкома. Оказалось, что он не знает (!), где его штаб и уже более двух суток не имеет связи с командующим Западным фронтом КОНЕВЫМ. По словам Будённого, 24-ая и 32-ая армии разбиты, и фронта обороны не существует.” Народ знал, что как были заняты другие столицы – Минск, на 6-ой день, Киев и другие, приобретенные в ходе „освободительного похода” – Кишинёв, по „просьбе” прибалтийских народов – Вильнюс, Рига, Таллин.

Сначала через Москву двинулись жители Подмосковья. Представь, по улицам столицы шла разношёрстная и нескончаемая вереница домашних животных – лошадей, коров, овец. Эта паника охватила и москвичей: бежали все – директора предприятий, зачастую с деньгами, со своими домочадцами, по месту работ кое-где успели выдать месячную зарплату, наиболее честные продавцы раздавали бесплатно все имеющиеся продукты, городское начальство спешно покинуло город, как правило, на служебных машинах с домашним имуществом, упоминается случай - с фикусом. Были случаи мародерства. В городе действовали диверсанты, еще усиливая панику. Раздавались приказы расправы над евреями. Оживилось антисоветское подполье – появились такого рода листовки, по рукам ходила брошюра подпольной организации „Союз спасенья Родины и революции”. Несколько сот партийных сожгли свои партбилеты. Город был в дыму – сжигали архивы, по улицам и переулкам летали ворохи бумаг. Говорили: „Капитаны первые покидают”.

Были вопиющие случаи трусости и шкурничества: директор мединститута В. В. Парин скрылся со своим замом и кассой института, оставив госпиталь с 200 ранеными, ряд клиник с больными, сотрудников его учреждения. Здание ЦК ВКП(б) было безлюдно, в кабинетах был полный хаос, вся бумажная документация была доступна. Старый большевик Моисей Губельман (известный как Емельян Ярославский, бывший руководитель союза «Безбожник», „благодаря” которому травилась и уничтожалась Русская православная церковь, дал дёру без всякого разрешения. Автор слов песни „Священная война” Василий Лебедев-Кумач, привез на вокзал два пикапа вещей, не мог погрузить их в течение двух суток и тронулся умом. Не веришь, всё Ярославское шоссе было забито в течении 3-4 суток этими беженцами. После этого меня берет сомнение – почему Москва город-герой!? Правда к 20 октября очухались: после выступления председателя Моссовета В. П. Пронина паника улеглась, было введено военное положение с комендантским часом и суровыми мерами.

В Москву были брошены свежие уральские и сибирские дивизии. Жуков вспоминает один ночной звонок Сталина - „Удержим ли Москву?” И эти огромные бреши были заполнены резервными частями, среди них была и сформированная здесь 82-ая стрелковая дивизия, которая полегла в Подмосковье в декабре 41-го года, в условиях тогдашней бестолковщины.

Один из очевидцев с немецкой стороны вспоминал: „Вдруг на нас пошла лавина конников с шашками наголо. Их накрыли пулеметным огнём и артиллерией. Атака была отбита. В этом кошмаре полегли почти все атакующие, включая лошадей. Невозможно представить себе, что после гибели первых эскадронов кошмарное представление повторится вновь. Однако, местность уже пристреляна, и гибель второй волны конницы произошла быстрее, чем первой.”

В этих тяжелых и критических условиях с дальнего Востока было переброшено 150 тыс. бойцов с техникой и снаряжением в октябре-ноябре 1941-го. Это 60 эшелонов за сутки и 315 тыс. вагонов за 2 месяца. Воинские эшелоны продвигались 700 км. в сутки. Тогдашний нарком путей сообщения: „такую скорость продвижения этих эшелонов на всём 10000-километровом маршруте Транссибирской бригады. Скорости перевозок, спешивших на защиту столицы воинских соединений в два раза, превышали плановые.”

Переброска войск стала возможна благодаря героической работе группы Рихарда Зорге в Японии. Он добыл информацию о точном сроке нападения на СССР фашистской Германией. Главное разведуправление Генштаба (начальник Ф. И. Голиков) и лично Сталин не доверяли Рамзаю. Относительно Японии, где помнили недавние „уроки” Хасанских событий и особенно Халкин-Гола, было сообщено 30 июля 1941 года, что „Япония решила сохранить нейтралитет”; 6 сентября „Войны в текущем году не будет”; 15 сентября „Советский Дальний Восток гарантирован от угрозы нападения со стороны Японии”.

Группа Рамзая была раскрыта в октябре 1943-го, 29 сентября 1943 года Токийский районный суд вынес ему смертный приговор. Японцы предлагали обмен, но советская сторона отказалась признавать наличие такого разведчика ГРУ. Зорге был казнен в символический день – 7 ноября (от которого эта власть отказывается – отмен этот день, драпируется мавзолей Ленина), а Зорге накануне казни сказал: „Сегодня у меня праздник – Великий праздник – 27-ая годовщина Октябрьской социалистической революции. Передавайте живым – Зорге умер со словами: „Да здравствует Советский Союз! Да здравствует Красная Армия!” Его сердце билось еще 8 минут, после того, как его сняли с виселицы. Ему присвоили звание Героя Советского Союза лишь 5 ноября 1964 года, спустя 20 лет. Ни правительство, ни Лубянка (КГБ), ни Генштаб – эти два десятилетия не обмолвились об этом легендарном разведчике.

Лишь после ряда западных (британских, в 1949-ом) публикаций у них открылись глаза. В 1961-ом вышел документальный фильм „Кто вы доктор Зорге?” Наши еще три года раздумывали, пока не отделались звездой Героя. Останки Зорге нашли в одной из братских могил. Подлинный подвиг совершила его японская подруга Исии Ханако: она несколько лет вела поиск его могилы, было вскрыто пять захоронений и только на шестом опознали по большим ботинкам и золотой коронке. Она до конца жизни (скончалась в возрасте 88 лет в 2000 году) ухаживала за его могилой.

Вернемся на Афанасьевский разъезд. В том самом 43-ем было не до этого происшествия. После войны Петр Михайлович заинтересовался этой трагедией. Спрашивал у Мешкова, в тот день дежурного по станции, спрашивал у служивого, что было на переезде. Безрезультатно. Спустя какое-то время тот же Мешков поведал: шел воинский эшелон аж с Дальнего Востока, с матросами. Встали на станции, хотя была „зеленая” улица. С эшелона вывели двух, под конвоем, увели в ближайший лесок, где были часа два. Их вина состояла в том, что на кухне в конце сдачи смены они срезали сколько-то масла. Повар донес об этом начальнику поезда. Чьи дети они были, с каких краев, как зовут – осталось неизвестным. Поэтому спустя, столько десятилетий я поведал об этом случае, так как из без вести пропавших были погибшие в бою, в плену, и без суда и следствия, расстрелянные за кусок масла, тем более в то время, когда каждый боец был на счету.

22-23 октября 2020 г.                    Краевед В. Ганькин

В железнодорожном районе центральная улица имеет такое название не одно десятилетие. Спроси кое-кого из жильцов  по обе стороны улицы – кто такой Ухтомский, в большинстве случаев – услышишь бессмысленную болтовню, в крайнем случае, вокруг да около этого вопроса.

На самом деле ни одна советская энциклопедия  не обошла эту личность. К тому же такие улицы есть в Москве, Симферополе, Ижевске, Лыткино, Тамбове, Уфе, Хабаровске, Нижнем Новгороде, Волгограде, Курске, Рузаевке, Лукоянове, Череповце, Ашхабаде, (в последнем в постсоветский период наверняка переименован, пример подали теперь здесь: где теперь Ленинград, Горький, Куйбышев, Свердловск, как наследие старого (советского) режима). Исчезли названия  тех улиц, площадей; тому примеру последовали «братские» республики Прибалтики, Закавказья, Средней Азии, Украины; про них пели «Белоруссия родная, Украина дорогая»; есть памятники в Москве – школа №733, Пензе при депо, Рузаевке. В 1926-ом был даже снят фильм «Машинист Ухтомский». Вот и здесь в Красноуфимске, оказывается, улица Ухтомского одна из старейших в этом транспортном районе. В начале становления железнодорожного узла были мобилизованы с других дорог: Московско – Казанской, Южной, станций – Рузаевки, Лукоянова рабочие кадры, в том числе Гаврилов Митрофан Никитич, который видел вождя революции, так по инициативе большевика, возможно, ленинского призыва была названа в начале 20-х годов, упомянутая улица; Н.Ф. Ведиянцев поминал Татаринского, который работал в паровозном депо и знал этого машиниста. Что касается фамилии Ухтомский, то были воеводы – до Петра 1, ведущие корни аж от Рюриковичей, князья, писатели, учёные. С угро-финского  «ухтома» – волок, есть в Вологодской на правом берегу Белозера  село, там и был этот самый волок от этого озера на Онегу.

Данные об Ухтомском Александре Владимировиче:

14(26). 09. 1875 г. – 17(30).12.1905 г., из деревни Поздино Новгородской губернии, машинист Московско – Казанской железной дороги, окончил сельскую школу, после железнодорожное училище цесаревича имени Николая II, работал в Москве, Пензе, Аткарске, Златоусте, Уфе, Казани.

В 1905 – 07 годах, в годы первой русской революции руководил стачечным комитетом, боевой дружины, овладел железнодорожным узлом станции Люберцы, разоружил полицию, воинский эшелон солдат, возвращающихся с японской войны, вывез около 100 дружинников, последних защитников Красной Пресни, прорвав засаду, 14 декабря арестован с дружинниками карательной экспедицией Семёновского полка начальник полковник Риман, комполка полковник Мин.

Несколько слов о революции 1905 – 07 годов. Боевые действия происходили только в древней столице – Москве. Бои шли в районе Красной Пресни. Для подавления мятежа по Николаевской дороге был переброшен гвардейский Семёновский полк. Ухтомский вывез последних защитников Пресни. До этого он отвозил в Перово часть боевиков, утром возвращался, привозя отдохнувших и отвозил ночных караульщиков на отдых. Пресня находилась под огнём артиллерии, тем более огонь вёлся в городских условиях: первый случай был 14.12.1825 года при подавлении выступления декабристов, второй – в 1905 году, третий – 4.10.1993 года по письменному приказу Ельцина был расстрелян Белый дом: «доблестные» танкисты-добровольцы средь бела дня при прямой трансляции на весь мир под одобрение улюлюканий толпы москвичей, при публичном одобрении некоторых деятелей культуры выполнили этот преступный приказ, за каждый выстрел дали 1000000 рублей, до сих пор вдохновители этого безумия не осуждены, а число жертв не обнародовано.

 Не так было с исполнителями бойни в Москве. 19(26).06.1906 года уже генерал-майор Мин Григорий Александрович был застрелен на перроне Нового Петергофа членом Летучего отряда боевой организации социал-революционеров (эсеров)  Коноплянниковой Зинаидой Васильевной на глазах жены и детей, она сделала четыре роковых выстрела в спину карателя.

Содержалась в Трубецком бастионе Петропавловки, по приговору суда, одобренного генерал-губернатором Николаем Николаевичем младшим (дядя Николая II, главнокомандующий Русской армии в годы первой германской войны) была повешена в Шлиссельбургской крепости.

Очевидец рассказывает: «До последней минуты держала себя с полным самообладанием, последней своей воли не объявила, от напутствия священника отказалась. Выслушав приговор, она отстегнула от платья белый крахмальный воротничок, обнажила шею и дала связать себе руки. Палач быстро управился с нею». У очевидца осталось ощущение, что она шла на смерть так, как идут на праздник. А.В. Герасимов пишет, что её последними словами стали: «Товарищ, верь, взойдёт она, звезда пленительного  счастья». Но, воспоминания присутствующих при казни эту легенду не подтверждают. Она просила, чтобы казнь состоялась после восхода солнца, в  чём было отказано.

Полковник Риман Николай Карлович, непосредственный участник бойни в Пресне увиливал: в том же звании уволился в пехотный полк, после подал в отставку, затем судьба у него загадочна: по одной версии после февраля 1917 года был арестован Временным правительством и расстрелян, по другой версии – скрылся на историческую родину и скончался в 1938 году при гитлеровском режиме.

Что касается генерал-губернатора Москвы Дубасова Фёдора Васильевича (1845 – 1912 годы), то он в списке боевиков Летучего отряда был в первую очередь.

Полиция сумела предупредить попытку покушения на Дубасова, но  состоялось второе 23 апреля 1906 года в 12 часов дня, по окончании праздничного богослужения в Большом Успенском соборе, в коляску Дубасова боевик-эсер Б. Вноровский бросил бомбу. Адъютант Дубасова граф С.Н. Коновницын был убит, кучер – ранен, а самому адмиралу раздробило ступню левой ноги.

1 января 1906 года назначен членом Государственного совета. 5 июля 1906 года император Николай II удовлетворил просьбу Дубасова об увольнении с должности московского генерал-губернатора по состоянию здоровья.

После продолжительного отпуска за границей для лечения вернулся в Петербург, где декабря 1906 года, в годовщину московского восстания, во время прогулки по Таврическому саду члены «летучего террористического отряда» эсеров  П. Воробьёв и В. Березин произвели по нему 13 выстрелов, а ещё двое боевиков бросили бомбу, начинённую мелкими гвоздями. Дубасов был оглушён и слегка ранен, но остался жив. Обратился к царю с просьбой о помиловании двоих покушавшихся, приговорённых к смертной казни. Однако царь отклонил эту просьбу и нападавшие были повешены 4 декабря.

6 декабря 1906 года 1906 года произведён в чин адмирала с оставлением членом Государственного Совета в звании генерал-адъютанта и в должности постоянного члена СГО, в котором активно работал до его упразднения в 1909 году.

Что касается самого Ухтомского, то как машинист он к своим 30 годам успел поработать в Аткарске и Златоусте, Уфе и Казани, Москве (Люберцы) и Рузаевке. Будучи участником стачечного комитета были выдвинуты следующие требования: всеобщее избирательное право, свобода слова, печати, совести, собраний, отделение церкви от государства, бесплатное образование, 8-мичасовой рабочий день.

Интересны подробности его подвига: он со спасёнными дружинниками развил огромную скорость до 15-ти атмосфер, котёл мог взорваться.

После ареста он написал жене: «Прощай, моя дорогая, Саня. Люби и береги моих детей и поцелуй их за меня. Нам с тобой не увидеться…».

Очевидец казни вспоминал: «Под конвоем повели их в поле. Они шли бодро, быстро. Впереди шёл бритый в шубе, руки в кармане. Сначала его не узнали – он сначала носил бороду и усы. Всех поставили у кладбища, на горке, лицом в поле, а спиной к шеренге солдат, но бритый взял да повернулся  лицом к солдатам. Грянул залп, а бритый стоял, руки в кармане. Второй залп – и он закачался. Добивали из револьвера».

Ухтомский имел семью: двое детей умерли в младенчестве. Остались Владимир и Антонина,  она оставила воспоминания, семью создал в Пензе.

При прежней власти скрывали партийную принадлежность: Ухтомский был эсер, их партия уже в 20-ые годы, особенно, после левоэсеровского мятежа в июле 1918 года была вне закона, ведь по началу и Бажов был в этой популярной партии.

Тем более в железнодорожной практике есть обычай называть станции именами инженеров: так на Амурской дороге есть станция Вяземский, он был начальником участка.,

У нас есть целая коллекция таких фамилий: начальник фон Менк – председатель АО МКЖД, начальник 6 –го участка (Красноуфимского) – Дроздовский, подрядчики вокзала – Данциг (умер здесь в 1916 году) и жил, начальник виадука «Долгий мост» - Филин П.П., который вместе с  пятью инженерами был расстрелян (думаю, там же покоятся) по решению местной власти.

4.11.2023 г.     

В.Д. Ганькин

Сам-то я из деревни Кишкино, это в нынешнем Алапаевском районе. Пацаном был, когда произошла эта история, поэтому расскажу, как запомнил.

После войны понастроили в наших краях лагерей. Заборы высокие, под колючей проволокой, за ними рядами бараки. Нагнали охранников с карабинами и немецкими овчарками. В жизнь нашу, и без того несладкую, поселилась тревога от такого соседства. Видели мы, как этих горемык гоняли на торфозаготовки или лес валить, как ночами везли из лагеря в болота очередных покойников.

Поговаривали, что обитатели соседнего лагеря (полверсты от нашей деревни) - сплошь изменники из числа фронтовиков (уже взрослым узнал правду - это были бывшие советские солдаты, переброшенные сюда прямиком из фашистского плена). Не походили они на обитателей других лагерей -“уркаганов”. Тех, когда гнали, слышно было за версту, да и охранники с ними не церемонились: и матом крыли, и прикладом могли двинуть, и пальнуть для острастки. А политические - те тихие. Вохровцы, среди которых были и фронтовики, с ними почти дружески общались.

Уже в первый месяц своего пребывания в ГУЛАГовском учреждении вчерашние фронтовики умудрились организовать художественную самодеятельность. Да так развернулись, что молва о них быстро облетела округу. В нашем клубе, конечно, лагерные “артисты" тоже выступали. Особо мне запомнился Слава. По слухам - он был разведчиком в чине капитана, попал в плен, но через 5 дней бежал. За что “Смерш” отправил боевого офицера в лагерь, да еще на 10 лет, мы так и не узнали. Нас он покорил пением - задушевно исполнял и фронтовые, и лирические песни, даже романсы. И не только нас: начальство лагерное его с товарищами- артистами работой тоже не перегружало, репетировать разрешало, даже позволило на “полуторке” с концертами ездить по соседним деревням - Кокшарова, Большой и Малой Ерзовке... Правда, вместе с вохровцами.

Где-то в феврале 1949 года к лагерной самодеятельности присоединился цыган, его звали “Ром". Еще пуще слава загремела: Ром пел так, что и бывалые бабы, и девчонки сопливые слезами уливались, да еще плясал, как умеют только цыгане.

Подробнее: Цыганская почта

Пацанам военного времени посвящается.

Проезжая по нашим сухопутным дорогая трудно представить, что в годы войны по ним двигались фронтовые обозы – с разных сторон: Ачитской, Артинской, по бывшему

Златоустовскому тракту, то, что с башкирских земель.

Лет тридцать назад, в безвозвратную, советскую пору по этим трактам колесный транспорт всех видов и наименований вёз продукты, стройматериалы, угол, молоко….

В страдную пору на дороге можно было видеть на колдовинах россыпи зерна пшеницы, овса, гороха, после – вылетевшие ненароком картошку, капусту. Не поверишь у моста, бывало, стояла, скорее томилась вереница машин с отборным зерном – урожаем житницы Предуралья, сел и деревень трёх районов юго-запада области. А сейчас сплошным потоком идет личный транспорт, почитай всё иномарки, отечественные ныне не в почете. Хорошо живем: «Мы не сеем и не пашем – не работаем пока».

А тогда был лозунг: «Всё для фронта, всё для победы». Путь не близкий до станции, точнее, до элеватора – 70 верст. Отправляли несколькими подводами. Ямщики – пацаны (11-16 лет), образца 1926-1928 годов. Одного посылали старшего, обычно, это был из стариков, которые побывали в войнах – первой империалистической и гражданской, пережили голод 21-го, были очевидцами образования колхозов с проклятым раскулачиванием.

Подробнее: Фронтовые обозы

Памяти почтальонов военного времени посвящается.

         В век интернета, беспроволочной связи люди почти не пишут писем, не шлют открытки, словом, зря бумагу не марают. А что было в лихую Великую Отечественную?! Редко кто помнит ту пору, разве в музеях городских, сельских, сохранились эти треуголки, которые поддерживали связь между фронтом и тылом. Нам говорили при Сталине, что погибли, в официальных бумагах – безвозвратные потери, семь миллионов бойцов Красной Армии, при Хрущёве – 20, сейчас – 27. Прав недавно ушедший писатель – фронтовик Даниил Гранин: «Мы не хотим осмыслить цену Победы. Чудовищная, немыслимая цена. Правду о потерях выдают порциями, иначе бы она разрушила все представления о подлинном лике Победы. Все наши полководцы, маршалы захлебнусь бы в крови. Все наши монументы выглядели бы ничтожно перед полями, заваленными трупами. Из черепов можно было бы соорудить пирамиды, как на верищагинской картине. Цепь пирамид – вот приблизительный памятник нашей Победы.

         Вот что рассказал мне в своё время мой земляк – почтальон военного времени по имени Николай: «Когда началась война мне было 14 лет. Сами понимаете, что с её началом началась мобилизация: брали мужиков 1905-1918 годов (первый призыв, а дошли до парней 1924-1925, а последний -1927) с поля, из дому. Наша тиха, небольшая деревня наполнилась большим горем – со слезами, с криком ребятишек. Вот однажды председатель колхоза вызвал меня и говорит: «Вот тебе Николай особое поручение – будешь ездить в район каждый день. Выедешь с утра, а обратно к часам двум вернёшься обратно. И пошла житуха почтовая. До района 18 вёрст. Сейчас на машине за 15-20 минут можно домчаться в один конец. А тогда? Особенно трудным был подъем Большекарзинский, почти около километра карабкаешься. А в непогоду: ладно в летний дождь обсохнешь, а слякоть осеннюю или в весеннюю распутицу. Была ещё опасность – зимой волки!!! Привязалась наша собачонка шастать со мной. Вот раз поднялись только на упомянутый косогор. Был март 42- го. Днём подогревало, появились проталинки. Вдоль дороги – березы, на них щебечет, лесная птичья живность – синицы, снегири. Я заметил, что мой песик стал путаться между лошадиных ног. Лощадь зафыркала – и понеслась. Смотрю – вдогонку – два волка. Они без труда догнали нашу дворняжку. Волки в ту пору были обыденным явлением: то в саму деревню безбоязненно заходили, то в очарню через крышку забирались, тем более крыши то были колхозные – соломенные. Вот вернешься с 

очередного оборота и пошёл раздавать солдатам письма. Ох, уж матерился я – ни дня, почитай, не было без похоронки. А там – слёзы, причитания, горестные глаза пацанов, год я вытерпел и отказался от почтовой службы. Осмелился – сходил в соседнее село – к фельдшерице, рассказ почти о каждом дне невозможной службы. Она и дала справку помню была надпись – «психологическая депрессия». Показал ту бумажку председателю, он и говорит: «Бумага слёзная, с печатью. Верю, пойдешь в бригаду, что за слово «депрессия» - не пойму».

         Справка: «За годы войны было написано около 10 миллиардов семьсот миллионов писем. За перо взялись даже те, кто никогда не держал в руке инструменты легче топора. За тяжело раненных писали соседи по госпитальной палате. За неграмотных бабушек-внуки. Страна стала бескрайней полевой почтой с отделениями на каждой улице и адресами в каждом сердце. С началом войны письма на фронт отправлялись на номер полевой почты, номер воинской части и фамилию, имя, отчество адресата.     С 6 февраля 1943 года по приказу Наркома обороны были введены пятизначные номера полевых почт и отправления адресовались только на этот номер и ФИО. Были посылки из тыла на фронт, а с декабря 1944 года – с фронта в тыл – посылали трофеи ж.д. вагонов – по постановлениям за № 7054 от 1 декабря и за № 7192с от 23 декабря 1944 года: 5 кг для рядового и сержантского состава, для офицеров 10 кг, для генералов – 15 кг – не одного раза в месяц.

         Были серьезные запреты, так как письма переиллюстрировались по постановлению ГКО за № 756-37с от 6 июля 1941 года: запрещалось –            1. сообщать сведения военного, экономического и политического характера; 2. письма должны были быть не более 4-хстраниц; 3. был учрежден штат почтовых контролёров: неугодные места замазывались черной тушью.

         В.Д. Ганькин                                                                30.03.2020 г.

Мы на Одноклассниках

 

Мы в контакте

 

НЭДБ